Радиоактивная пыль. Пыль радиоактивная

Эстонский ликвидатор: радиоактивная пыль в Чернобыле была повсюду

Радиоактивная пыль. Пыль радиоактивная

Мини-сериал ”Чернобыль” от компании HBO не оставил равнодушным никого. Молодым просто интересно. А старшее поколение прекрасно помнит конец весны и лето 1986 года — когда слова ”радиация” и ”Чернобыль” передавались из уст в уста.

Сейчас, благодаря сериалу, эту трагедию переживают снова. И снова вспомнили о тех, кто принял весь удар на себя, трудился в опасной зоне.

О том, как приходилось работать в Чернобыле и очищать территорию от радиоактивных отходов, ”МК-Эстонии” рассказал председатель Эстонского союза ликвидаторов чернобыльской аварии Юри Рейманн.

От Эстонии на устранение последствий катастрофы за четыре года было отправлено приблизительно 5000 человек. На данный момент осталось около 3000, но это не потому, что люди погибли, а вследствие геополитических причин. Большая часть из этих 2000 человек эмигрировала в Россию. Но да, некоторые умерли — повышенные дозы облучения даром не прошли никому.

Председатель Эстонского союза ликвидаторов чернобыльской катастрофы Юри Рейманн имеет вторую группу инвалидности — спустя год после командировки в Чернобыль у него начались серьезные проблемы с вестибулярным аппаратом.

”Я начал падать, причем на ровном месте, — вспоминает он. — Сначала думал, что обувь. Но потом понял, что не могу даже на стремянку подняться — кружится голова, теряется равновесие. Пошел к врачам. Они вынесли приговор. Вот так”.

Это интервью с Юри Рейманном — не попытка сравнить фильм с тем, как оно было на самом деле, ведь таких историй сейчас появляется достаточно. Это просто история человека, который добровольно отправился в смертельно опасную зону.

Ведь это на данный момент крупнейшая и страшнейшая техногенная катастрофа в истории человечества.

Люди впервые столкнулись с подобной ситуацией, и огромное количество ликвидаторов совершило поистине бессмертный подвиг, закрывая фонящий реактор, получая огромные дозы облучения, зная, что за пару рабочих смен подписывают себе смертный приговор.

”Эту жуткую тишину помню до сих пор”

– Страшно было?

– Пока люди не знали всей правды — нет. Ведь в ликвидаторы набирали людей в основном необразованных, не знавших физику, не понимавших, что такое радиация. Более того, радиацию невозможно ни увидеть, ни почувствовать; она не имеет вкуса или запаха.

Поэтому особого страха не было. Кроме того, я отправился в Чернобыль спустя два года после аварии, тогда уже был установлен саркофаг и не было такого жуткого уровня радиации.

Но те, кто были на объекте сразу после взрыва реактора, конечно, получили страшные дозы облучения.

– Что за работы там велись?

– В первые годы чистили крыши домов от радиоактивных отходов, территорию. Возводили первый саркофаг — из олова. Он потом под собственной тяжестью начал проседать, пошли трещины, и тогда построили второй контур.

Поначалу нагнали солдат, чтобы те переворачивали дерн. Но опыта же не было, никто не знал, что и как делать, какое решение будет правильным. Поэтому на обработанных участках уровень радиации сначала падал, а потом взлетал снова.

Значит, дерн переворачивать было бессмысленно.

Пыль еще. Радиоактивная пыль была повсюду, она оседала везде. Я помню, что когда мы приехали с ребятами на объект, поначалу пора-зились тишине. Это непередаваемая тишина была, мертвая.

А спустя несколько дней до нас дошло: птицы не пели. Радиация убила всех птиц — авария произошла 26 апреля, как раз гнездование было. Пыль оседала на деревьях, покрывала яйца.

Из которых никто не вылупился… Эту жуткую тишину я помню до сих пор.

– Вы попали в зону спустя два года, уже знали про радиацию. Повторю вопрос — вам лично не страшно было?

– Нет. Во-первых, я пошел добровольцем. Понимаете, это как война. Нужно было защищать мирное население — ну вот представьте, это все на Эстонию бы пошло? И я был гражданским, не военным.

Меня брали туда как строителя-инженера, а попал я почему-то в отряд шоферов. При том, что у меня не было прав на вождение грузовиков. Поэтому определили на кухню, где я проработал четыре месяца.

Утром готовили завтраки, днем возили на объект обеды.

Питание было, конечно, скудным — утром каша, днем что-то вроде гуляша, подливка с небольшим количеством мяса. Уровень радиации измеряли регулярно, тогда меряли в бэрах. Набираешь определенное количество — едешь домой. Кто-то лишь месяц отрабатывал, а я, поскольку не был непосредственно на самом реакторе, отработал четыре.

”Я видел вишни размером с кулак”

– Какие были впечатления, когда вы приехали на объект?

– Два года уже прошло. Основная и самая сложная работа была сделана до нас — очищены крыши, построен саркофаг. Уровень радиации значительно снизился. Но зона в радиусе 60 км была нежилой. Мы видели пустые дома, заколоченные колодцы. Все заросло — говорят, радиация хорошо на рост растений влияет. Я там впервые видел вишни размером с кулак.

Есть это было запрещено, ведь деревья питались радиоактивной водой, но разве можно удержаться? Люди ели и яблоки, и вишню. Воду пить было запрещено, нам подвозили минеральную. То, что раньше было дефицитом и стояло лишь на чиновничьих столах, тут было в избытке. Несколько бутылок ”Боржоми” в день были бесплатны, остальное покупали за свои деньги.

– Говорят, ликвидаторская работа хорошо оплачивалась?

– В общем, неплохо. Во-первых, продолжала идти зарплата с рабочего места. Во-вторых, сто рублей получали на расходы непосредственно тут, ведь нужно было покупать разные вещи.

– Как на зараженной территории жили ликвидаторы?

– Неплохо. У нас были и цветные телевизоры, и магнитофоны — все это из имущества бывших жителей Припяти. Вывозить отсюда было ничего нельзя, все фонило страшно, но внутри зоны мы этим пользовались.

Хотя, конечно, с оговорками, ведь там шла огромная работа, потому что нужно было все зараженное ликвидировать. Это было непросто.

Например, деревни поначалу пытались жечь, но выявился любопытный феномен: при полыхающем пламени уровень радиации резко повышался.

Наши кости будут светиться на кладбище

– Как в таком случае решали вопрос с ликвидацией ненужных вещей?

– Рядом с домом рыли огромный котлован, в который на брусьях перетаскивали строение. Засыпали землей, затем трамбовали. К многоквартирным домам подвозили грузовики и прямо из окон скидывали все имущество.

А жили в этом городке люди очень неплохо, это же АЭС! И то, что в СССР было жутким дефицитом — финские и чешские стенки, техника — все это сваливалось в грузовики, увозилось и закапывалось в огромные могильники.

С автомобилями было сложнее.

– В смысле?

– Во-первых, для ликвидации катастрофы технику свозили со всего Союза. А вот вывозить из пораженной зоны ничего было нельзя. Поэтому грузовики, автобусы, комбайны — все это тысячами там стояло на гигантских территориях. Я видел, как по очередной партии легковых автомобилей шел огромный бульдозер — трамбовал их. Но все моторы, колеса были с машин сняты.

– А с ними что?

– Это вообще интересная история. Я видел фото этих гигантских парковок, что с ними стало спустя годы: все разворовано, они ж не охраняются. Ведь все продавалось. Как я уже говорил, зона была закрыта, блокпосты были повсеместно. Но за деньги решалось все.

Например, у нас, ликвидаторов, скопилось огромное количество стеклотары — нам же привозили минералку. Каждая пустая бутылка стоила 20 копеек. А вывозить нельзя.

Но за взятки делалось все, и бог знает, сколько этих фонящих бутылок на фургонах уехало в Киев и дальше по Украине.

С автомобилями та же история. Вы представьте, под окнами пропадают дорогущие автомобили — ведь Припять снабжалась очень хорошо, население было зажиточным.

Да кто будет смотреть на эту радиацию! Снимали все, что можно было снять, вывозили, продавали. Моторы на запчасти. Люди ничего не знали, покупали ”светящиеся” детали.

Возможно, оно до сих пор где-то используется и люди получают дозы облучения.

Брошены были даже правительственные ”Волги” — а они по 3000 рублей стоили! С одной такой была связана легенда — мол, угнали из зоны для покупателей из Грузии. Но угонщики смогли на ней проехать лишь 400–500 км, а потом все умерли.

Народ в это верил. Я помню, нам один генерал читал лекции по безопасности, так говорил, что когда мы умрем, он с легкостью найдет наши останки на кладбище — просто пройдется с дозиметром, ведь кости по-прежнему будут ”светиться”.

Когда добровольцы кончились, гребли всех

– Когда я смотрела сериал, одним из очень неприятных эпизодов был тот, в котором расстреливали животных. Это было на самом деле или домыслы режиссера?

– Я фильм еще не смотрел, не берусь судить. Но скот забивали, это факт. Домашних не трогали — собаки и кошки разбежались, одичали. Собаки сбились в стаи. Я сам видел, как свора жрала более слабую собаку. А что касается крупных животных, с ними было сложно. Их действительно забивали, туши свозили в огромный могильник — тысячами.

Это все было засыпано землей. И, разумеется, начало гнить. Образовался трупный яд, жидкая масса. Все это начало просачиваться в реку Припять и идти прямиком на Киев.

Когда до руководства дошел масштаб катастрофы, могильник вскрыли, всю эту адскую жижу начали заливать в грузовики и вывозить. Но было лето, на этом могильнике было черным-черно от мух.

В общем, было решено дождаться осени, когда станет холоднее и будет легче вывозить это.

– Вы сказали, что шли добровольцем. Но большая часть людей была отправлена в Чернобыль в приказном порядке. Как это проходило?

– Когда люди начали понимать, какой уровень радиации на объекте и какие могут быть последствия, разумеется, начали прятаться. Молчали же лишь первый год, а в самом начале, когда был взрыв, не стали даже отменять первомайскую демонстрацию.

Жара, детишки в легкой одежде, без кепок. И все на них, вся эта радиоактивная пыль… Но потом информация начала просачиваться. В основном через ”Голос Америки”. А мы в Эстонии всегда же финнов слушали, так что были в курсе едва ли не раньше всех.

Ну вот. Людей начали забирать якобы на армейскую переподготовку. Поначалу гребли всех, это только потом начали забирать лишь тех мужчин, у которых было два ребенка, а молодых оставляли.

Мне выдали пачку повесток — нужно было их разносить. Под подпись. Я ходил по адресам, стучал, мне открывали дверь женщины. Слышно было, что в квартире кто-то есть, но они отвечали, что никого.

Проверять я права не имел.

А потом правительство решило действовать хитрее — повестки присылали по месту работы. И тут уже было не отвертеться, приходилось ехать. На месте выдавали защиту, но… Вы представьте степень радиации, если на некоторых объектах разрешалось работать не более минуты. В день! Кто-то в обморок падал — но это по рассказам, сам я такого не видел.

Много обещали — и машину вне очереди, и возможность купить кооперативное жилье в любом городе СССР. Вроде бы поначалу так и было, но это все ценой здоровья.

Кошмарный закон разделил ликвидаторов

– Как ликвидаторы живут сейчас в Эстонии?

– Здоровье у многих подорвано. Онкология и многое другое. Хотя я знаю одного ликвидатора, ему 70 лет, но он до сих пор водит фуры в международные рейсы! Но это скорее исключение.

Поначалу у нас была государственная поддержка, ветераны Чернобыля получали по 3000 крон, была возможность раз в год съездить в санаторий и подлечиться. Но когда пришел Ансип, все это прекратилось — еще же и кризис разразился. Помощь нам сильно сократили.

В итоге некоторые города стали помогать ликвидаторам из своих бюджетов. Ну представьте — приходит к нам старушка и говорит, помогите сына похоронить, он ликвидатором был. Ну как отказать? Конечно, мы помогали.

Потом было кошмарное законодательство, которое нас разделило — ведь нас почему-то вписали в Закон о репрессированных, и ликвидаторы пользовались этими привилегиями.

Например, нам обеспечен бесплатный вход на Певческий праздник (смеется — прим. авт.). А потом под репрессированными стали подразумевать только граждан Эстонии.

И все ликвидаторы с серыми паспортами разом лишились всех льгот! У многих не было денег, чтобы купить необходимые лекарства. А болели и болеют многие.

Мы долго отстаивали свои права, 17 лет! Наконец сделали отдельный закон о чернобыльцах и уравняли всех ликвидаторов в правах — сейчас каждый из нас, независимо от цвета паспорта, получает ежегодную дотацию в 230 евро. Конечно, не бог весть какие деньги, сейчас на них в санаторий уже не съездишь.

Поэтому я воспользуюсь ситуацией и попрошу власти уездов и волостей больше внимания уделять ликвидаторам катастрофы, помогать им. Ведь они устраняли страшные последствия, и нам просто повезло, что все это облако пыли не ушло на Эстонию.

Вы просто представьте, что было бы, если бы это все осело тут, например, на Тоомпеа… А в Белоруссии и Украине до сих пор закрыты огромные области. Из-за радиации.

И если бы не самоотверженная и героическая работа людей, все могло бы быть куда страшнее.

Инна Мельникова («МК-Эстония»)

Источник: https://bezrao.ru/n/2810

Радиоактивная пыль

Радиоактивная пыль. Пыль радиоактивная

«Мы приближаемся к военному объекту, любая фото и видеосъемка запрещена», — предупреждает пилот. Самолет авиакомпании United Airlines заходит на посадку в аэропорту военной базы на атолле Кваджалейн или, как его называют местные, Квадж. Я все же делаю несколько снимков появившегося в иллюминаторе атолла на камеру телефона.

Наш рейс, который в United Airlines называют «прыгун по островам», следует по сложному маршруту: Гавайи — Гуам с остановками на Маршалловых островах и в Федеративных Штатах Микронезии. В терминале досмотра багажа и проверки документов — военные местной базы ПВО, хорошо сложенные молодые люди.

Мои сумки проходят проверку, и после заполнения необходимых документов специальный военный конвой сопровождает меня к терминалу на паромной переправе. Мой путь лежит на Эбейе, самый густонаселенный остров атолла Кваджалейн: на крохотном, в 80 акров, клочке земли живет больше пятнадцати тысяч человек.

Я хочу увидеть место, которое вот уже несколько десятилетий неофициально называют «трущобой Тихого океана» и «островом-гетто».

Колонисты Эбейе

До середины ХХ века Эбейе не слишком отличался от остальных островов Микронезии — малочисленные местные жители практически не общались с остальным миром. Разве что навещали своих родственников на близлежащих островках Кваджалейна — самого большого атолла в мире.

По официальным данным, в начале 1940-х на Эбейе жило девятнадцать человек.

Все изменилось в годы Второй мировой войны, когда атолл заняли американцы. В 1946 году американское военное командование приняло решение переселить на остров Эбейе рабочих, строивших стратегическую военную базу, — так население острова увеличилось до трехсот человек.

В том же году Маршалловы острова стали местом американских ядерных испытаний, которые продолжались до 1958 года. Многих жителей атоллов Бикини, Эниветок и Ронгелап, на которых взрывали ядерные заряды, также переселили на Эбейе.

Позже местное население увеличилось еще и за счет жителей других островов, на которых начали строительство большой системы ПВО.

С середине 60-х годов колония Эбейе постоянно пополнялась за счет родственников здешних жителей и просто оппортунистов, ищущих заработка в большом урбанизованном хабе Тихого океана. Эбейе стал своеобразным магнитом, притягивающим людей со всей Микронезии.

Совершенно секретно: трущоба густонаселенная

На паромной переправе во время очередной проверки документов я знакомлюсь с американцем Джоном. Джон, консультант некоммерческой организации, направляется на остров уже в седьмой раз и любезно приглашает меня на катер, который прислала за ним его компания. Мы грузим в катер свои вещи.

Поездка до Эбейе занимает около пятнадцати минут. Как только мы отходим от причала, перед нами открывается вид на Эбейе — узкую полоску суши, заполненную мелкими постройками. На южной, более богатой части острова над домами возвышаются пальмы.

На севере деревья почти полностью отсутствуют — там находится самая густонаселенная трущоба, Северный Лагерь.

К моему удивлению, улицы Эбейе вовсе не завалены мусором, как можно было бы ожидать от «острова-трущобы». Местные жители заботятся о чистоте, насколько это возможно. Мы прибыли на остров в самый солнцепек, когда все попрятались от жары.

Но ближе к вечеру здешнее население выбирается на улицу — Эбейе заполняется играющими детьми (дети составляют большую часть жителей острова), сидящими у своих домов женщинами, пьющими кофе или крепкие напитки мужчинами. В дополнение ко всем этим тысячам снующих туда-сюда людей по острову ездят десятки машин-пикапов, многие из которых работают маршрутными такси.

Несмотря на то, что весь остров можно обойти за полчаса, местные жители любят пользоваться услугами транспорта — проезд стоит около 50 центов в любую точку острова.

Вечером я снова встречаюсь с Джоном за ужином в одном из двух здешних ресторанов. Джон рассказывает, как однажды он попал на военную базу на Квадже, и его оставили там без присмотра. Он погулял, пофотографировав окрестности. К его удивлению, позже обнаружилось, что все его фотографии с базы уменьшены и смазаны.

— У военных есть технология, позволяющая каким-то образом получать доступ в твой телефон и видоизменять информацию на снимках с базы. Я не знаю, как они это делают.

Это звучало странно, но, вернувшись в отель, я проверил свои снимки Кваджалейна, сделанные с самолета, и убедился, что Джон прав. Я не смог увеличить эти кадры, а запечатленный на них остров оказался смазан.

Открыв симки в фоторедакторе на компьютере, я обнаружил, что все фотографии были пересохранены на мой же телефон в уменьшенном виде, причем внутренние технические данные о камере были удалены. По времени сохранения фотографий я понял, что это было сделано, пока я сидел в паромном терминале базы и ждал катера.

Занятно, что тогда я был вне сети мобильной связи и вне интернета. Для меня до сих пор остается загадкой, как это возможно.

Лучший дом — металлический контейнер

В течение нескольких дней я бродил по Эбейе и общался с местными жителями. Старожилы охотно рассказывают о своей жизни и приглашают в свои дома. Конор, сын одного из землевладельцев острова, обитает в оборудованном под дом металлическом корабельном контейнере.

— Нам повезло, американцы платят нашей семье компенсацию за то, что на нашем острове живут переселенцы. Мой отец — один из немногих людей на острове, кому здесь принадлежит земля. Купить землю практически невозможно.

А построить здесь свой дом безумно дорого. Я живу в контейнере, а моя мама недавно купила на военной базе за один доллар США большой трейлер-прицеп, дом на колесах. Американцы от них избавляются и продают местным.

Только перевезти его на остров стоит около четырех тысяч долларов. Но это все равно

дешевле, чем строить дом, к тому же там сразу можно жить.

Другие жители Эбейе не так удачливы, как Конор. Большинство из них обитают в трущобах, расположенных в разных частях острова. В одной из них, под названием Убежище, живет более двадцати семей.

Убежище — это полуобвалившееся здание, в котором раньше располагалось муниципальное управление атолла. Сейчас в каждом из бывших кабинетов живет около десятка человек, большинство из них дети.

Это семьи «новых иммигрантов» — тех, что приехали на Эбейе после тайфуна Пака, в 1997 году разрушившего более семидесяти процентов домов на атолле Аилинглапалап и нанесшего огромный ущерб другим регионам Маршалловых островов. Люди живут без электричества, многие из них из-за нехватки места спят на полу в коридоре.

Но на мои вопросы об условиях жизни резиденты Убежища отсылают меня в Северный Лагерь — там люди живут еще хуже, говорят они.

У входа в Северный Лагерь меня встречают недобрыми взглядами полупьяные мужчины, жующие бетельный орех, местный наркотик.

Мужчины сидят на земле у входа в туалеты, каждый из которых закрыт на замок и принадлежит отдельной семье; в здешних домах отсутствуют водоснабжение и канализация.

Я знакомлюсь с одним из местных жителей Кемби — узнав, что я фотожурналист, Кемби берет меня за руку и просит пойти вместе с ним.

— Я тебе сейчас покажу, как мы здесь живем.

«Радиация внутри нас»

Кемби ведет меня через узкие переулки Северного Лагеря, где между условными стенами домов, сделанными из картона, снуют вездесущие дети и играют в карты взрослые, лениво развалившиеся на подстилках из сухих пальмовых листьев. Завидев мою камеру, дети, как и везде в мире, начинают позировать. Мужчины закрывают лица.

Мы заходим в один из домов, где нас встречает жена Кемби, тридцатипятилетняя Элита. В семье четверо детей, самая младшая, семилетняя Принтесс, парализована — она лежит на полу. Девочка начинает плакать, испугавшись моего появления, но вскоре успокаивается.

— Когда Принтесс родилась, она весила менее пяти фунтов (чуть более двух килограммов. — «РР»), — рассказывает Элита. — Мы долго ее выхаживали, но потом она заболела полиомиелитом. Так говорят врачи. Ее парализовало, и с тех пор она вот такая.

Элита устало смотрит на дочь и пытается улыбнуться.

— Я думаю, это все из-за ядерных испытаний. Это радиация внутри нас. Это все американцы.

Как и многие другие вынужденные переселенцы на Эбейе, Элита винит во всех болезнях американскую программу ядерных испытаний. Сама Элита родом с атолла Ронгелап, ее родители были переселены на Эбейе после взрыва водородной бомбы — тогда жители Ронгелапа оказались жертвами радиации.

В марте 1954 года американские военные испытали водородную бомбу «Кастл Браво» на соседнем атолле Бикини. Взрыв этой бомбы называют самым мощным в истории ядерных испытаний США. Жители Ронгелапа не были предупреждены об испытаниях; их эвакуировали на атолл Кваджалейн лишь через три дня после взрыва.

Более шестидесяти человек пытались лечить, многие из них умерли. Через три года военные разрешили выжившим вернуться домой, заявив, что территория атолла очищена. Но по возвращении у островитян начали развиваться лейкемия и опухоли щитовидной железы, повысилась смертность в молодом возрасте.

В 1985 году их снова эвакуировали — уже на Эбейе.

Несмотря на диагноз врачей и на то, что остальные ее дети родились здоровыми, Элита считает, что ее дочь — жертва тихоокеанского Чернобыля.

Проказа, холера, туберкулез

Вряд ли в сегодняшних болезнях на острове можно обвинить запуски ракет ПВО. Однако есть исследования, доказывающие, что именно программа США по переселению жителей атоллов на Эбейе привела к вспышке эпидемий — из-за перенаселенности и антисанитарных условий.

В истории острова было несколько обострений смертельно опасных инфекций. Так, например, вспышка полиомиелита в 1961 году унесла одиннадцать жизней; еще двести двенадцать человек остались полностью или частично парализованными.

На тот момент госпиталь Эбейе находился в плачевном состоянии, в нем работали всего два врача и несколько медсестер. Наблюдатели, приехавшие на остров для изучения причин вспышки болезни, обвинили американскую администрацию в том, что население банально не было привито от полиомиелита.

В течение десятилетий на Эбейе происходили обострения туберкулеза, полиомиелита, гепатита, гриппа, кори и холеры. Среди жителей острова до сих пор есть больные проказой.

В 2000-х годах основными болезнями Эбейе стали корь, холера и туберкулез. В отремонтированном на американские деньги госпитале острова я знакомлюсь с двадцатичетырехлетним Джорджем Джуниором, который работает в команде по профилактике туберкулеза.

— Конечно, мы получаем помощь от американцев, — говорит Джордж. — К примеру, у нас теперь есть машина скорой помощи. Хотя в любую точку острова можно за 10–15 минут дойти пешком, важно, чтобы перевозка пациента, к примеру с инфарктом, была быстрой.

— У вас есть врач-кардиолог? – спрашиваю я.

— Откуда ему взяться? Обычно мы просто делаем сердечно-легочную реанимацию и дефибрилляцию. Если это не помогает, отправляем пациента по воздуху либо в Маджуро, либо в Манилу, либо на Гавайи. Но обычно это не требуется, — Джордж ухмыляется, — потому что в восьмидесяти процентах случаев пациенты умирают.

Вместе с Джорджем мы обходим несколько кварталов Эбейе, и он знакомит меня с парализованными, прокаженными, страдающими от туберкулеза и прочих болезней местными жителями. Среди больных много детей.

— Здесь очень большая концентрация людей, трудно уберечься, — говорит Джордж.

Я спрашиваю, есть ли прямая связь между проблемами жителей Эбейе со здоровьем и современной американской программой ПВО.

— Точно не могу сказать, я не доктор. Но как только американцы запускают в очередной раз свою ракету, а потом проходит дождь, все население Эбейе заболевает простудой, диареей и конъюнктивитом.

Все — от детей до стариков — с красными глазами и постоянно бегают в туалет. Это продолжается десять-пятнадцать дней. Поэтому мы всегда знаем, когда наши соседи проводят свои испытания.

По собственному самочувствию.

Ни земли, ни работы, ни прав

Слова Джорджа подтверждает врач местного госпиталя Олин де Брум. По ее словам, несколько раз в году жители Эбейе одновременно и похоже болеют, симптомы держатся до двух недель. Олин рассказала и о других проблемах здравоохранения на острове:

— У нас под боком, на Квадже, есть отличный американский военный госпиталь с множеством специалистов. Но попасть туда могут лишь те пациенты, у которых есть доступ на военную базу. Таких всего процентов десять. Поэтому когда к нам поступают люди с осложнениями или болезнями, лечить которые в наших условиях невозможно, мы направляем их на Гавайи или Филиппины.

А это большинство несчастных случаев, например. Представьте себе, кто-то сломал ногу, и у него есть доступ на базу — ему там сделают рентген, проведут лечение. Пятнадцать минут на катере — и ты у опытного врача. Но всех остальных приходится отправлять в Манилу или Гонолулу, где у нас есть договоренности с местными госпиталями.

Лишь в исключительных случаях наши соседи готовы нам помочь.

Такое отношение к местным жителям не раз вызывало критику в адрес американской администрации. Идею переселения на один остров жителей различных регионов Маршалловых островов называли «сбрасыванием людского мусора» и «созданием очередной резервации».

Дэвид Хэнлон, автор книги «Передел Микронезии», окрестил эту политику американского командования расистской: «Это не случайно, что ядерные испытания в атмосфере произошли в районе, удаленном от Северо-Американского континента, и среди людей, которые не были белыми».

Хэнлон назвал Эбейе самым перегруженным, нездоровым и социально деморализованным сообществом в Микронезии.

Его выводы подтверждают и вынужденные переселенцы, наблюдая за которыми и без слов понимаешь, что они смотрят на будущее весьма пессимистически.

Один из местных жителей, которого я встретил сидящим на кладбищенской могиле, сказал мне:

— У нас ничего нет — ни земли, ни работы, ни прав. Жить здесь тяжело, а когда умрешь, тебя здесь даже не похоронят, уже нет места. Это не наша земля — там, где жили наши предки, сейчас стоят ракеты и радары.

Радары американских военных видны с Эбейе даже невооруженным глазом. Всего в пяти километрах, на острове Кваджалейн, на американской базе течет совсем другая жизнь.

Там есть приличная школа и оборудованные кондиционерами комфортабельные дома, бассейны, поля для гольфа, велосипедные дорожки. Однако там хорошо принимают только тех, у кого есть специальный доступ.

А тем, кому не так повезло, остается лишь мечтать о лучшей жизни в своих трущобах под бескрайним звездным небом Тихого океана.

Источник: https://rusrep.ru/article/2015/02/05/radioaktivnaya-pyil/

«Радиоактивная пыль была очень опасной. И она была везде». Воспоминания ликвидатора чернобыльской аварии

Радиоактивная пыль. Пыль радиоактивная

26 апреля 1986 года на Чернобыльской АЭС произошла крупнейшая за всю историю атомной энергетики авария.

В четвёртом энергоблоке был полностью разрушен реактор, а в окружающую среду попало большое количество радиоактивных веществ.

В ликвидации последствий аварии участвовали свыше 600 тысяч человек, из них более трёх тысяч жителей Молдовы. Среди них и бельчанин Александр Соловьёв. Он поделился с «СП» своими воспоминаниями о днях командировки.

«Отъезд в чернобыльскую зону стал неожиданностью»

 — Я был одним из тех, кто участвовал в ликвидации аварии на конечном её этапе. В чернобыльской зоне мне довелось быть с 5 мая по 4 ноября 1988 года.

Я кадровый офицер. Служил в звании капитана командиром батареи в артиллерийском полку в Бельцах. Тогда мне было 35 лет. Об аварии в Чернобыле и о том, что офицеров отправляют туда в командировку, знали все. Среди моих знакомых были те, кто там уже побывал.

Но вначале все ехали на короткий срок. Уровень радиации был высоким. Отправляли на несколько дней, потом на неделю. Измеряли уровень радиации в крови, и если он превышал норму, то отправляли домой. Самый длительный период был 3 месяца.

У меня получилось ещё дольше.

Для меня отъезд в чернобыльскую зону стал неожиданностью. Должен был ехать мой коллега. Но в последний момент он отказался. Причин я не знаю. Скорее всего, это было решение его семьи. Позднее я узнал, что из рядов Вооружённых сил его уволили.

 В Чернобыль направляли мужчин, возраст которых превышал 40 лет, резервисты. Мы называли их партизанами. Были и срочники (солдаты срочной службы). Они, как правило, стояли в оцеплении. Сотрудники полиции, военнослужащие химических войск и др.

Командир роты санитарной обработки Александр Соловьёв (в центре) со своими подчинёнными.

«Я человек непьющий, но стал покупать самогон»

— Наша часть стояла за периметром 30-километровой зоны. Меня встретил тот, кого я заменял. Я попал сразу на ужин и был приятно удивлён. В то время в наших магазинах уже было плохо с продуктами. Всё «доставали», купить было сложно.

А тут посередине стола на 6 человек стояла большая тарелка с маслом. В ней килограмма два масла. Я давай намазывать хлеб и есть. Ребята смеются, говорят, что их от масла уже тошнит.

Оказывается, это был тот продукт, который помогал организму бороться с радиацией.

Кормили нас очень хорошо. Все продукты и вода были привозными. Причём это была не простая вода, а бутилированная «Боржоми». Потом перешли на украинскую минеральную воду «Куяльник». У солдат под кроватью стоял ящик с бутылками. Когда вода заканчивалась, получали новую. В воде никого не ограничивали.

 Были и другие методы борьбы с радиацией. Мой товарищ познакомил меня с дедом, который в лесу гнал самогон. Сказал ему, что я свой парень, и мне можно продавать. Я человек непьющий, но стал покупать по трёхлитровой банке. В части был сухой закон.

Мне объяснили, что алкоголь был необходим организму. Он разгонял кровь и выводил радиацию из организма. Конечно, всё нужно было делать аккуратно. Только после работы и ужина, не больше 50–100 граммов.

Я брал не только себе, но и трём моим командирам взводов.

 Ещё одним эффективным методом была баня. Мы парились практически каждый день, смывали с себя всю радиоактивную пыль, которую накопили за день.

 В части я жил в бараке для командного состава. Рядовой состав жил в палатках. К тому времени, через два с лишним года после аварии, там уже создали необходимую инфраструктуру. Была спортивная площадка, клуб. Мы даже проводили спортивные соревнования по выходным.

В свободное от службы время проводились соревнования по волейболу.

«Очень опасной была радиоактивная пыль»

 — Помню, что первые две недели во рту постоянно стоял металлический привкус, и я начал сильно кашлять, хотя и не курил. Оказывается, через такое состояние проходили все. Это организм предупреждал: «Эй парень, здесь плохо.

Будь осторожен». Но делать нечего, приказы не обсуждают. Я служил командиром роты санитарной обработки. В наши обязанности входила дезактивация (удаление радиоактивных веществ с различных поверхностей. — СП) населённых пунктов.

 Мы работали в масках. Их называли «лепестки». На день брали пять масок, но их не хватало. Лето было жарким. Маски постоянно намокали, и их приходилось сушить. Очень опасной была радиоактивная пыль. Она была везде. Проконтролировать уровень радиации было сложно. Он менялся в зависимости от направления ветра, близости к аварийному объекту.

 Мы снимали крыши с жилых домов, разбирали плетёные заборы, снимали слои почвы на 50 сантиметров. Всё грузили на машины и везли в могильники, специальные территории для радиоактивного мусора. Там всё закапывали уже другие подразделения. За нами шли строители и заново покрывали крышами дома. В первую очередь те, в которых ещё жили люди.

Почва там песчаная. Когда шли колонны, то поднималась очень сильная пыль. Поэтому впереди шла машина, которая поливала дорогу. Когда вода заканчивалась, набирали её в ставках (озёрах) и ехали дальше.

Александру Соловьёву вручают знамя за победу в социалистическом соревновании. Чернобыль 1988 год.

«Запрещалось есть то, что растёт в чернобыльской зоне»

 — В зоне аварии были сёла, из которых выехали практически все жители. В некоторых сёлах эвакуировали только людей моложе 40 лет. Остальные жили в своих домах. Они питались в основном тем, что производили и выращивали сами. Но по селам ездили и автолавки. Привозили молоко, мясо, другие продукты.

Меня удивляло, что другие машины собирали молоко в цистерны, брали мясо у крестьян и везли в Киев. Как мне рассказали, там молоко выливали в большие ёмкости и смешивали с обычным, доводя уровень радиации до нормы. Мясо отправляли в холодильники на глубокую заморозку. Через 70 лет его тоже можно будет использовать.

Но многие питались своим мясом и молоком, овощами и фруктами. Женщины переносили радиацию легче, а у мужчин отказывали ноги. Мы всё это видели.

 Нам запрещалось есть то, что растёт в чернобыльской зоне, но был такой случай. Солдата отправили за яблоками в Киев. Он решил далеко не ехать и собрал их в саду. Привёз в часть. Как-то об этом узнали. Яблоки уничтожили, а солдата отдали под суд.

Ещё случай. Один военнослужащий решил не везти радиационный мусор в могильник, а сжечь его. Это категорически запрещалось, так как с дымом пепел переносил радиацию на большие расстояния. Его тоже поймали. Правда, не судили, но воспитательную работу провели.

Четвёртый аварийный блок ЧАЭС, 1986 год. wikipedia.org

«Вывоз техники из зоны был запрещён»

 — Наша рота была одной из последних среди тех, кто занимался ликвидацией аварии. Мы завершали эту операцию и должны были «законсервировать» технику. Вывоз техники из зоны был запрещён. Все машины набрали большие дозы радиации. Их загоняли на огромный плац.

 У меня в роте остались только водители. Далеко не все машины могли двигаться. Износ был очень большой. Приходилось прибегать к различным уловкам, чтобы сдать технику проверяющим. Нас заставляли полностью их заправлять бензином и только тогда оставлять на хранение. Это были тысячи единиц техники. Вначале их охраняли. Но в дальнейшем, скорее всего, эти машины растащили на запчасти.

Я выехал из зоны чернобыльской аварии в ноябре 88-го. После нас уже не было таких масштабных работ по дезактивации.

Благодаря тому, что я был молод, занимался спортом и своим здоровьем и, конечно, тому, что в тот период радиация уже не была такой сильной, мне удалось сохранить себя в относительно неплохой форме. Но очень многие пострадали. Некоторые умерли через год-два после командировки.

Многие на фоне радиации очень сильно болели. Только в прошлом году у нас в Бельцах умерли пять ликвидаторов. Все эти люди прошли очень сложный путь во время ликвидации и после неё и достойны того, чтобы о них думало государство.

Справка-Пояснение
Зона отчуждения Чернобыльской АЭС, 30-километровая зона — запрещённая для свободного доступа территория, подвергшаяся интенсивному загрязнению радионуклидами вследствие аварии на Чернобыльской атомной электростанции.
На территории Зоны было определено три контролируемых территории: особая зона (непосредственно промплощадка ЧАЭС);10-километровая зона; 30-километровая зона.

Нелли Ланская

А. Пузик и из архива А. Соловьёва

Благодарим за помощь в подготовке материала председателя общественной ассоциации «Союз Чернобыль-Молдова» мун. Бельцы Сергея Шамрая

Источник: https://esp.md/podrobnosti/2019/04/26/radioaktivnaya-pyl-byla-ochen-opasnoy-i-ona-byla-vezde-vospominaniya

Граждан вопрос
Добавить комментарий